Не принёс я людям огня,

Это мелкий, обидный фактик.

Но сгорают внутри меня

Мириады иных галактик.

В голове моей воды рек,

Города, великаны, гейши.

Я был маленький человек,

Но Вселенная была меньше...

Исчезнет вода из колодца,

Небесный сомкнётся предел,

И каждый из нас содрогнётся

От зрелища собственных дел.

И будет совсем не случайно,

Когда, лакировке в ответ,

Откроются бездны и тайны,

Каких и не видывал свет.

Не через слабость и не через удаль,

Не через искры святочных снегов, –

Однажды в детстве я поверил в чудо,

И с сединою верю я в него.

Но в том теперь насущная отрада,

О чудесах слегка припомнишь лишь,

Что ждать чудес нам от других не надо,

Покуда сам себе не начудишь.

23 января 1943 г. – 83-я годовщина

со дня освобождения Бирюча от фашистов

Ветер гонит железную стужу,

Как зимой, в сорок третьем году.

Переживших невольничий ужас

Здесь я скоро совсем не найду.

Но пока не погашено пламя

У святилища, в летнем саду,

Это день будет помниться нами

Самым чистым и честным в году.

Не верь, кто скажет, что немало лет

Он крест несёт по жизненной дороге.

Ведь крест настолько страшный инструмент,

Что на кресте не выживают боги.

Петухи боевитого вида

Нагоняют унынье и страх.

Кто сказал им о мартовских идах,

Как о гибельных временах?

Темноту в исторических срезах

Разгоняют обычно рабы.

И напрасно надеется Цезарь

Проскочить мимо личной судьбы.

Не желаю я зла человекам,

Сам мечтаю о светлой поре,

И кричу, в перебив кукарекам,

О готовой заняться заре.

Февраль, февраль – загадка года –

И проза дня, и Божий стих,

Ты для меня за верховода

Среди одиннадцати сих.

Ты водишь месяцы по кругу,

Заботлив, словно старший брат,

И подмороженною вьюгой

Дохнул на полный циферблат.

Не всем твои стенанья любы,

Как будто плачет херувим,

И под полой метельной шубы

Пригрелся я, тобой храним.

И хоть тринадцатый, и лишний,

Я тоже есть в календаре.

Где звёзды вызрели, как вишни,

Каких не сыщешь в феврале.

И не пугается одна,

Ни кандалов, ни тьмы острожной.

Смотри, – на площади она

Поёт, как будто это можно.

Чтоб жить тихонечко вполне,

Не разбудив в себе героя –

Не пой, красавица, при мне,

И при сержанте из конвоя.

Я не построил и не разрушил чертог,

И не была прямой моя дорога.

Наверное, в этом и есть итог,

Что нет никакого итога.

Ведь я посещал такие места,

Какие неотличимы от ада и рая,

При этом испытывал терпение Христа,

Сам того не осознавая.

Вновь весна половецкие степи

Залила голубою водой,

И меняю я шапку на кепи,

И уже я опять молодой.

Жизнь моя и легка, и исправна –

Петушиные грядут бои –

Молодая моя Ярославна,

Позабыла про хвори свои.

Ах, весна!..

Не тебя ли сквозь дали

Я всю жизнь ожидаю, томясь?

Получают солдаты медали,

Покрывается славою князь,

А меня только манит да манит,

Дескать, жди своего, дуралей!

Подружиться бы, что ли, домами,

С дымным ветром ковыльных степей...

Исполненный таинственного долга,

Уже проживший жизнь от сих до сих,

Я зимовал на островах Де Лонга.

Точнее даже, – на одном из них.

Покрытом мхом или, вернее, мохом,

Как в тех краях якуты говорят.

Ему оставил имя Лёшка Жохов

А Бог оставил северный наряд.

Там в небесах сияет синий сполох,

А ночь длина, как долгий путь домой,

Там замерзает в одностволке порох,

И спирт подёрнут коркой ледяной.

Но там я жил, поправ ногами шарик,

Как гордый дух небесного Отца,

Я глобус взглядом много раз обшарил,

Я видел мир от края до конца.

И подо мной, на нулевых широтах,

Кипели страсти и морской прибой,

Извечная там делалась работа,

И гибли страны где-то подо мной.

Я был один!

Верней, – нас было трое

На шапке мира, видевших весь мир,

И были мы не трысы, не герои,

Оставшись без руля и без ветрил.

Мы были там иных людей добрее,

И перед миром были мы честны,

Как жители страны Гипербореи

Мы вымирали в миражах весны.

Там было страшно холодно, и пусто,

Но, видит Бог, от Жохова вдали

До дней последних не забуду чувства

Причастности вращению Земли.

На птичий зов мой крик летит ответом,

Скажите, гуси, тем, кто там вдвоём:

Я так же грежу островом Жаннетты

И вмёрзшим в лёд забытым кораблём.

1977

А плуг по лезвию обрезан,

И ставлен в ряд других плугов,

И пахнул чёрный дым железом –

Калильным зноем лемехов.

А я глядел, заворожённый,

Насколько явь была лиха.

И хриплой астмой заражёны,

Дышали старые меха,

Два кузнеца, на вид суровы,

Казалось, просто на авось,

Не гвоздь ковали для подковы,

А самоё земную ось.

Их спины были, как из стали,

И угли – в тысячи карат.

И в лад мехам они дышали,

И по болванке били в лад.

И отдыхали под берёзой,

И угорали в дымной мгле.

Как сердце нашего колхоза,

Стучала кузница в селе.

И мы не ждали бед, конечно, –

Всегда подкован смирный конь,

И так, казалось, будет вечно,

Поскольку в кузне жив огонь.

И я, по глупости мальчишьей,

Ушёл надолго со двора.

Глупец, кто на чужбине ищет

Себе покоя и добра.

Страстей неверных давний узник

Вернулся я под отчий кров, –

И только холм на месте кузни,

Да кости ржавые плугов.

И я брожу по детству снова,

Ищу минувшее сквозь плач,

Но мне попалась лишь подкова,

Не приносящая удач.

Она всё время проходила мимо.

Я звал – но не ответила она,

Как будто перед ней у пилигрима

Какая-то вселенская вина.

Была при том стокрыла и столица,

И всех она заметила и жгла,

Я был уже согласен измениться,

И для неё совсем сгореть, дотла.

Но лишь напрасно полыхало пламя

Моей души, не знающей оков.

И искры не пробило между нами –

Моя неразделённая любовь...