Грани Эпохи

этико-философский журнал №79 / Осень 2019

Читателям Содержание Архив Выход

Атом Градов

 

Стихотворения

Полёт над Парижем

I

 

О, дивное чувство, когда ты паришь

Зеркальным шмелём, вытворяющим шашни,

В небесной глазури, объявшей Париж,

Над пиком пикируя к Эйфеля башне!

 

Ах, как это просто: над миром парить,

Оставив искать лишь неистовым нищим;

Эффект Лейденфроста смиренно творить,

Взмывая над бездной... горящей под днищем:

 

«Полёт над Парижем» в Монмартр – Марк Шагал,

Глядящий сквозь окна на дам в будуарах...

А помнишь: недавно ж ты мимо шагал,

Плутая в платанах в тенистых бульварах,

 

Страдая, шарахаясь в шорох кустов,

Лишённый всех средств к прозябанию и веры,

Ты больше не верил, что некто Кусто в

Глубины свои запускал батисферы,

 

Зря смерть «Наутилусов» в сумраке скал

И Батьку Махно за рулём Батискафа,

И снова скрывался, и снова искал,

Тая самиздат в тёмном сумраке шкафа,

 

Но сам исходил из надуманных дат,

Сдвигая к эклиптике точку восхода,

Губил сверхидеи, рождал самиздат,

Из дат бытия ожидая исхода.

 

О, висельник, пляшущий в корчах узла,

В подводной пещере, как меркнущий Немо,

Ты ж – падший Адам в день познания зла,

Молящий из бездн о возврате на небо!

 

Не траль, «Наутилус», машинных узлов:

Зажат дирижабль подводной скалою.

Не трать, Сергий Нилус, отеческих слов –

Уж шквалы шакалят над штильной шкалою,

 

А в них, отчуждаясь, гудит Жан-Поль Сартр –

Стихия протеста, как шум – эскапада;

Злой гений, взрывающий в трюмах мансард

Глубинные бомбы – процессы распада.

 

II

 

Ни вире, не майне – не верю, не мню!

Я верой восточной источен с истока.

Мне Франкфурт-на-Майне открыл западню –

Иллюзию Запада в душах Востока:

 

Ни под и не над, ни затем, не о том,

Сквозь годы и ад за пределами гроба

«Вовеки, Фома Аквинат! Неотом

Есмь аз, точно атома схима – утроба:

 

Мой образ в советских тисках, как в тоске,

Как плач Еремии и Иова стоны,

Средь игр в орла на магнитной доске,

Что в Стиксы сердец отворяет кингстоны,

 

Как супердредноут залегая на дно

С живыми в отсеках святых барокамер».

Я верил в другое, но выбрал одно,

И мельничный жернов мне – жребия камень.

 

Так, вкус «Кока-колы» отведав, Адам

За искус познаний был изгнан из рая –

Вкус Франкфуртской школы изведав к годам,

И в страхе изгнаний душой умирая.

 

Так падает, к Солнцу взлетая, Икар,

Что, в сущности, есть отрицания кара,

Так первый взмывает на небо Пикар,

Чтоб в бездну низвергнуть второго Пикара,

 

Так, в сумрак познаний себя погрузив,

Я газом кессонной болезни пьянею,

И, камень к Голгофе влача, как Сизиф,

Вновь падаю мёртвым, пропятым под нею –

 

На кромке меж мглой и хтонической тьмой.

О, Боже, огнём эти дебри омой же!

Я ведаю: мрак, что замаливать – мой,

Но верую в щедрость, ведь свет этот – мой же.

 

Боритесь за трон, фаворит и миньон;

Вы зелены вечно – шпалеры в самшите!

Примите ж бриошь с каберне совиньон,

А тела и крови принять не спешите.

 

...Горит хромосфера ростральным огнём,

Пройдя сквозь иллюзии эрос затменный,

И хронос астральный сменяется днём,

Разрубленным чернью, как рубль неразменный.

 

Я – новый Хоркхаймер в очках роговых

На митинге красно-коричнево-рыжем,

Что жертвой не сдался в огнях роковых,

Несясь, как фанера, над падшим Парижем...

 

III

 

Желтели жилеты, алели огни.

Я скептиком стал, не взирая на лица,

Бодрясь с Бодрийяром в последние дни,

В которые бодрствовать – значит молиться.

 

...Когда над аллеей алеет звезда,

Будируя ужас в душонках и душках,

Не спи на пути, как не спят поезда,

Несомые в цель на магнитных подушках,

 

Не спи, как не спят под звездою межи

Неистовых волн, сокрушая граниты.

Не спи, как не спят на глиссадах стрижи,

Лобзая эфирных Эолов ланиты.

 

Кингстоны наполнив, кровь мёртвых испив

Нордических вод или вед на Купала,

С эпической силой затухнув, не спи в

Тот час, когда в омут денница упала,

 

Не спи, как не спит утомлённая лань

В полуденный час, убегая от зверя!

Не спи, Пантократору вверивши длань!

Ведись vedi vici, во_истину веря!

 

Так агнцев от козлищ гниющих гоня,

Наш опытный Пастырь спасает их души.

И в волны морские их гонит с огня

В пожар преходящая засуха суши.

 

IV

 

Когда под стопами – геенский огонь,

Когда за кормой не обрящешь причала,

Сподручней душе убегать от погонь,

Считая концом обретённым начало;

 

Начало ж считая – гонений концом,

Пешком обогнав тех, кто гнался, опешив:

Являясь гонимым, явиться гонцом,

Являющим с вестью победной депеши в

 

Дворцовые залы имперских палат

В единстве по духу с Вселенною всею.

И двери как воды, а воды как плат,

Разверзнет Создатель в пути Моисею,

 

И в адовом мысль не исчезнет огне,

С горением страсти не выгорит в горе,

И лествица в небо возникнет на дне,

С волны опускаема в мёртвое море

 

Рукою Христа, что грядёт по воде,

Что невод нашёл, чтоб спасти твою душу,

Несомую духом к Полярной звезде,

Отринув огнём опалённую сушу

 

С фанерой над городом, фанерозой

В архей расточающий тёмных эонов

Над мёртвой планетой, сожжённой грозой

На атомных жерлах в потоках ионов.

 

 

Закат Европы – сумерки богов

Закат Европы, сумерки богов,

Восход Луны, скользящий по портьере.

Я убегаю от земных врагов

В эпистолярной скорби о потере...

 

За мной гудит коллизий Колизей,

Врата иллюзий требуют возврата!

Но я бегу и от былых друзей –

От добровольных, честных... слуг разврата.

 

Несокрушим, но горем сокрушён!

Терзаем град: в нём мёд садов Сорбонны

С шербетом терпким смешан и смешон,

Как в медресе кошерные Бурбоны.

 

Стальная полночь. Звёздное акнэ.

Постель бледна Луной, что смертный одр,

Луны бельмо на стрельчатом окне

Стращает дух, но мозг мой вещ и бодр!

 

Гремят шторма раскатов буровых,

Восточный смерч постанывает нище.

Молчат котлы гигантов паровых,

Лелея труп сверхчеловека Ницше:

 

Любить врагов, омыв в его крови

Обкладки классов – гнева конденсатор?

Пойдут во смерть плодам твоей любви

Альфонс де Сад, Мишель Фуко и Сартр!

 

Разряд на миллионы киловатт,

Чертя в пространстве бифуркаций тропы,

Расколет монолитный стилобат –

Фундамент скреп незыблемой Европы!

 

Искря реклам безнравственных табло,

Его заряд во мгле мерцает эрам,

Что чествуя добро, рождают зло,

И "Вальтером" ломают жизнь Вольтерам,

 

Предпочитая плен и тлен газет,

Шампань, Бордо, амбре густой "Шанели"

Наивный флер, фарфоровый клозет,

Когда пора б за ружья и шинели!

 

Я верю: трезвость духа охранит

Своих сынов, приявших цель бодриться

И судеб их извилины в гранит

Оденет тот, кто над собой патриций!

 

Быть может, я – елейный аксакал...

Луна, мечеть, Париж бушует Сеной...

Ты видел?! За аллеей проскакал

Омнибус из потерянной Вселенной.

 

Кто вспять взглянул – тот тут же вмиг седел

Кто видел путь его – тот падал ниц же!

Брадатый Маркс на облучке сидел

И оком грыз асфальт угрюмый Ницше.

 

Рванул во тьму... Лишь смятая постель,

Луна, туман, над минаретом нимбус,

Плюща на камне блёклая пастель...

Брусчатки эхо... Упустил омнибус.

 

Восход плеяды… Сумрачный альков…

Подобно газу в шаре-монгольфьере

Мой дух, освободившись(жденный) от оков,

К созвездьям ускользает по портьере.

 

 

Авторам нового мира

Я – автор –

В массы несусь штурмом!

К цели ведёт штурман

Сверхзвуковой крейсер.

 

Смысл завтр –

Эхо моих криков,

Сверхсветовых бликов

Мыслей моих гейзер.

 

Я – вектор:

Матриц моих строчки

Мысли стремят к точке,

Точке над “i” странной…

 

Я – Гектор

Штурмом возьму стены,

Штормом взорву сцены

И покорю страны,

 

Став принцем,

Тщету раздав нищим /

Роскошь, что зря ищем,

Сев за столом писчим.

 

Мой принцип:

«Чувствам примат высшим!

Смыслов финифть вышьем –

И для того пишем!»

 

Спи, цензор –

Цезарь людской мысли:

Смысл вещей познан –

Смертной любви одр…

 

Я – тензор.

Танки идут к Висле;

Плавя в котлах Познань,

Кровью кипит Одер.

 

Азъ – Несторъ,

«Временных лет повесть»

Нестор Махно. Совесть

Нации, суть, завязь,

 

Душ тестер,

Зондер твердынь воли,

Лекарь твоей боли;

Гневом прижгу зависть!

 

Я – лидер,

Киллер-Геракл Гидр,

Стример – волны фидер

– Массы волны триггер,

 

Душ рыбарь.

Враг твой главарь-глыбарь,

Выдран из душ выбор:

Полк твой разбит, Игорь!

 

Встань, мэтр,

Правдой врагу страшен –

С Солнцем в зубцах башен,

Новых зарниц лавой!

 

Пой, ветер,

Истинным гимн словом:

Мира Творцам новым,

Вечной святой славой!

 

 

Сказ двухсотлетнего вольнодумца

["Сказ двухсотлетнего вольнодумца" –

монолог из эпико-историографической поэмы;

фрагменты триптиха, начиная с P. XIX]

 

...Когда ревёт басами квинта,

А волчьих стай бурлит струя –

Мы квиты на масштабах спринта,

Но стайер сверх масштабов – я.

 

В цейтнот не вправить ритм нодальный –

Шаг сердца в кандалах узла.

На бег я обречён, на дальний –

В дни состязаний с силой зла.

 

В порывах воли эманаций

Я встал с одра, оставив гроб,

Став капитаном Немо наций,

И пережил закат Европ,

 

Восходы лун над минаретом,

Мечты об истинном царе,

Марш лжехристов под Назаретом,

И их сверженье на заре,

 

Приход зимы, уход пророков,

Заход светил, восход ИГИЛ,

Безблагодатный тлен пороков,

Нетленность ядерных могил,

 

Изветренные в прах скульптуры,

Ограды смерти, смерть отрад,

Исход веков, распад культуры,

Утрату смысла, смысл утрат.

 

Отныне аз – незримый диггер

В пещерах горных королей,

Погибших масс истлевший триггер,

Ключник паролей, вор ролей,

 

Метастабильный смерти атом;

Лицо оракула – моё – в

Час Шрёдингера канет в фатум,

В постсриптум атомных боёв.

 

Пока же жив со смертью в торге,

Взнуздаю уды в узы узд

И в летаргическом восторге

Исторгну ложь от падших уст:

 

Я – падший протопоп-расстрига –

Восстаний смертных резистан;

Органный пункт экстаза Грига –

Мертвец, графящий нотный стан!

 

В эпоху Истин истязаний,

Рождая в диспутах кристалл,

Мой дух, возжаждав состязаний,

Средь стад на стадиях ристал.

 

В те дни не подымались мрiи,

С молитвенною их сестрой –

Лишь риторические Хрии

Оправдывали старый строй.

 

Ещё страна не научилась

Пахать на атомных конях,

Скользил в волнах мой «Наутилус»

Дородный, как степняк в санях.

 

В те дни Мологи брег положе

Скользил к воде, как чёлн в волне.

Во оны дни я был моложе,

Град-Китеж не лежал на дне...

 

Я чуял эрос новой эры,

Вершащей вертъ, взрыхляя круть

Безверья versus новой веры,

Вздымавший в пароксизмах грудь!

 

И средь экстазов пароксизма,

Меж коих хочется кричать,

Я восприял печать марксизма:

В те дни – подпольную печать.

 

Затем – бега. Сто тысяч стадий –

Безрадостный побег на Дон.

Я эманировал, как радий,

Во мгле рождающий радон.

 

В истоме истины историй

На грани мира похорон

Во мне сквозил катодный торий

И эманировал торон.

 

Столетье, зим не коротая,

Сквозь петли в пекло, в мрак текло.

Была ль эпоха золотая,

Где "сердцу было так тепло"?

 

Нет! Венценосная квадрига,

Иных не ведая ролей,

Несла аллюр экстаза Грига

К пещерам горных королей.

 

И, в силу оного приказа,

Взыскуя с вольнодумцев скальп,

Меня ловили от Кавказа

До Закопан и Бернских Альп.

 

...Истлели ветхие клейноды,

Стесались острые углы.

В пробитом теле лишь аноды

Зловеще светятся средь мглы.

 

Экстаз каления в колюре

Палит курсив, щадя петит.

Уму противен альт в аллюре

И прыть претиссимо претит.

 

Отсель, лишь аверс Грига трону

Пальпацией страшащих нот...

Мой мозг, подобный тригатрону,

Разрядом гнева жжёт анод –

 

Грозой, что автократор Марса

Низверг, раздравши пыль завес,

Как будто генератор Маркса

Над Русью разрядил Зевес.

 

И вот – расторгнута порфира,

Держава вспучена под путч,

Гимн Коминтерна средь эфира

Транслируем из буйных туч,

 

Люд исполняет стон оральный

С главой, почившей на персях,

Венчающий прелюд хоральный

В век ораторий на сносях,

 

Несносных, грёзящих абортом

Главы контуженной с бинта.

Аврора! Человек за бортом!

Виват! Вендетта! От винта!

 

Восстань, оркестр-богоносец,

Народ – душою мелодист!

Твой стан – хоральный нотоносец –

Хорд альбиносных меланист!

 

Но нет!.. Похоже спит, убогий,

В иллюзиях без берегов

Обогащения... О, боги!

Восстань Господь промеж богов.

 

 

Амфора духа

Над морем бескрайним вставала Луна,

Приливом к Луне поднималась волна,

И, лунная скатерть, стелясь по волне,

Слепцам открывала дорогу вовне.

 

Бывало, ночами стареющий грек

Чертить выходил на безжизненный брег,

Где лунная скатерть плескалась у скал,

И в хаосе звёздном порядок искал.

 

На плёс наносил траектории звёзд,

Но утром песком заметал их зюйд-ост.

Сияли созвездья в парсеке езды

Дорожками каждой мельчайшей звезды,

 

И космоса хорос к армадам трирем

Кружась опускался под песнь-тирирем.

Философ мечтал по приливной воде

Отправиться ночью к далекой звезде.

 

И духом покинуть архаику эр

Крылатых Икаров и лётных триер.

Что копья спартанские мысли остры,

Огнём термоядерным пышут костры

 

Бесчисленных капищ Вселенского дня –

Космических жертв мирового огня.

И каждый, кто выживет в этом огне,

Сумеет осилить дорогу вовне!

 

Не в силах замедлить течения бег...

Элладский корабль разбился о брег,

В прибрежные скалы вонзившись как столп,

С безумными массами воинских толп.

 

К ним вышел философ с поднятым перстом –

Великий мыслитель в хитоне простом.

«На острове этом я семьдесят лет.

Узрите волны наступающей след!

 

Валов, приближаясь, рокочет спираль –

Вот-вот, отражаясь, зальёт литораль.

И флота гребного разрушенный чёлн

Стремглав понесёт по течению волн!

 

Я знаю, как дать вам свободу в воде:

Спешите навстречу далёкой звезде!».

 

Калечил страдальца взбесившийся плебс,

Гудела волна, разбиваясь о плёс.

В бездонную бездну стремился отлив,

Вселенские тропы вовне отдалив,

 

И в глубь Марианскую падаль несла

Морская пучина с обломком весла…

К созвездьям философ всходил налегке.

Лишь амфору духа держал он в руке.

 

 

Мы живем на вулкане

Мы живём на вулкане.

Бессмысленны наши труды.

Мы мятёмся в капкане –

только кровь заливает следы.

Да несётся за нами

галактик неведомых рой –

Мировое цунами

с поглощающей сущность дырой.

 

Мы живём в кайнозое –

мы праотцев семя несём:

Это Каина зори;

Пусть же нас обвиняют во всём!

Верен страх, нераскаян,

Тёплых яблонь красна оболонь.

В каждом теплится каин.

Звон-Трава – лебеда... охолонь.

 

…И пытаемся сеять,

но все семена – в сорняки.

Жаль, что тщетное се есть:

мы – нефтяники и горняки,

Что кромсают планету –

хирурги нелёгкой руки.

Жаль, что выхода нету,

Не родят цветов бураки.

 

То-то ж! Жнём, то, что сеем:

Теряем врагов и друзей...

Столько лет с Моисеем,

Что отсель перекрыт Енисей!

Что ж, продались Ваалу

Народной породою всей!?.

Плен: не плану – не валу…

Но каждый в душе – фарисей.

 

Алтари – на экране,

Но превратных лишь чтят вратарей.

Сеют в поле для брани

Злаки злачныя золотарей.

В странном месиве мессий –

Месть баталий огня батарей

Миссий чёрною мессой…

«Двери, двери!»… Да чьих алтарей?

 

 

Свобода творца и добровольное рабство

Помню тот год… или может не год?

Радость – минуты, а годы – кручины.

Я, измождённый пучиной невзгод,

Тщался низвергнуться плотью в пучины.

 

Требовал разум свобод от оков,

Оком дерзая к созвездиям с лика!

Клир облачённых во мрак облаков,

Обликом блеклым сокрыл их от блика.

 

Тучные сонмы, воссев в небеси,

Снегом сокрыли алтарь небосвода.

В каждой частице кромешной Руси

Действия суть обрела несвобода.

 

Скорбь изъязвила во прах потроха.

Мёртвыя души питались лапшою.

Блоховских волн не плясала блоха,

Сгнив в кандалах, изощрённых Левшою.

 

Брёл я по берегу Русской Реки,

Сердце терзая слезами надрыва,

Там, где Иванов безродных полки

Маршем синхронным шагали с обрыва:

 

«Это же наша родная река!

Строем пойдём – вновь войдём мы в ту воду».

Волны кровавые бились в века.

Матушка, дура, прости дурака –

Ваньку за верность «святому народу».

 

Сколь же изящно, для смеху личин,

Выбрать для вольного духа протеста

В поисках первопричины причин

Место причинное – лобное место!

 

Век тому с лишним вы рвались к царю:

Были ль вы правы, взыскали права вы?

...В сумрак субботний встречая зарю

Знайте: здесь все воскресенья кровавы,

 

Даже прощённое тонет в крови,

Чтоб не воскреснуть навеки прощённым,

Вольным народом! Лишь тварью… Трави:

Крест – некрещёным; арест – просвещённым;

 

Волю – холопам; взвесь в ступах – умам.

Царь-золотарь – с Мономахом в котомке.

Правды не имам! Не поп, не имам.

Эти потёмки нам вспомнят потомки!

 

Что-ж ты, смиренный отец-пономарь,

Горечь скрываешь в душе пономарской,

Аль понимаешь: кровавая марь

С гнусом сибирским – не зрак Паломарский…

 

Страшно… поскольку вина – не вина,

Просто неясная гложет кручина;

Цельность утрачена, цель не видна.

И не понять – где эффект, где причина,

 

Цельность в бесцельности…

Боже, прости, к

Цели не шёл я твоей, архитектор!

Стал я рабом твоим, но не постиг

Торных веков век расторгнутых вектор.

 

Нет! Я не мелочный жмот и нахал –

Туш не гонял за рублём и халтурой:

Цели не видя, всецельно пахал

Степи целинные цельной натурой,

 

Тяжким гордыню смиряя трудом,

Грёзы изгнал я, отмывшись от мифов...

…Только навряд ли созиждется дом

Силами камни носящих сизифов.

 

Действа идея в экстазе любом,

Девственно чистой должна быть без фальши.

В час, когда раб остаётся рабом,

Смелый творец направляется дальше:

 

Каменщик вольный средь мёртвых камней

Взором свободной от рабства культуры

Видит в обломках людей и коней,

Мысля извлечь их из глыб как скульптуры.

 

Циркуль берёт, мастерок, молоток,

(Их не доверить рабам-дуракам, не

Сделавшим свой вдохновенный глоток),

Цель высекая из цельности в камне!

 

Так иссекается косный скаляр,

В тензор воздвигшись!...

(Скаль, цензор Ванюшин,

Морду; вдыхай дым отчизны, школяр –

Вонь от авгиевых рабских конюшен,

 

Рабского мата прорабских острот).

Остро стоит в ощущениях данность:

Смерть уж с косою танцует фокстрот –

Зде Нострадамус обрёл первозданность:

 

Что ж ты так смотришь, отец паномарь,

Странник-паломник с иконой в эмали.

Скоро ль ты сможет сказать: пала марь –

Те, кто полжизни теме поломали?

 

В блеклой галактике падших телес –

Грешных людей, утончённых в неправде,

Волость воздвиг скотский Волос-Велес,

В лёд обратив лебедей на Непрядве.

 

Прянишный храм на замерзшей Нерли...

С веток древес – криогенные пряжи.

Где-то в заснеженной Богом дали –

Айсберги Солнца – сибирские кряжи.

 

Горб Горбунка – стометровый сугроб –

Леса вздымает пархатую гриву.

В пору студёную из лесу гроб

Дровни везут из деревни к обрыву.

 

Холод хором – ледяны короба –

Сонмы сомнамбул в экстазе инклюзий.

Радуга города – гордость раба –

Белой становится в сумме иллюзий.

 

Красное Солнце спадает в кювет,

Луч преломляя предсмертный... в бювета

Кружеве, ветхом, как Ветхий Завет,

Душ теплоты вожделея ответа,

 

Что прогревать нам возлюбит сердца,

А не вещизм загружать коробами.

Духом свободны, не будут рабами

Те, кто от нас не уходят с гробами –

Вольно принявшие подвиг Творца!

 

 

В степях под диким Байконуром

Который час, не видя влаги,

В степях под диким Байконуром,

Мечтая о народном благе,

Я брёл с попутчиком понурым.

 

Песок степной светился зноем,

Вечерние туманя зори.

Кровавым истекая гноем,

Вдали маячил лепрозорий.

 

Вещал мне о вселенском горе

Мой верный спутник и оракул

И, мирозданья категорий

Постигнув суть, навзрыд заплакал.

 

Над степью плыл отверстый космос,

Сквозь скважин цепь в озонном слое

Воздушных масс качая косность

В пустот вселенских чрево злое,

 

И, пав от жажды на колени,

Попутчик мой, как поп Аввакум,

Стремясь к воде и сытой лени,

Вселенской бездны проклял вакуум.

 

Барханов вспенился каракуль

На бифуркации распутья,

И ликом ниц упал оракул,

И дальше сам продолжил путь я.

 

Не в лог-овраг, где капли влаги,

Не вспять, где дом, а к тем высотам

Холмов, где небеса как флаги

Краснеют облаков красотам.

 

Сентябрьский день спешил в объятья

Полночной мглы к концу сезона,

Но космос, павший под проклятье,

Не стал менять диапазона,

 

И ярко-алой частью спектра

Сиял над куполом кургана

В преддверье утреннего ветра,

В предвестье бури, урагана.

 

Цветами яркими зарницы

Был озарён кургана купол.

Лишь мягкий сумрак багряницы

Плато подножия окутал.

 

Я созерцал курган как глетчер,

Подобный гладкой полусфере,

Но мне открылось в этот вечер,

Что есть в его подножье двери.

 

Войдя под полумрак курганный

Как жрец в святилище Астарты.

Узрел я пульт как стан органный –

Отсюда проводились старты.

 

Масштабов вечности загадкой

Планет и звёзд пугала близость,

И оттого являлась гадкой

Людская пошлость, злость и низость.

 

Открыл глаза мне этот купол

В преддверие грядущей нощи:

Я осознал людей как кукол

В деснице планетарной мощи.

 

И всуе проклял мир оракул –

Не вечен мир, но вечен вакуум.

Катастрофический миракль

Материю покроет мраком,

 

Отправив в хаос праматерий,

Навечно потерявших формы,

До старта будущих мистерий,

Несущих в жизнь иные нормы.

 

Напрасно под палящим смогом

Вещал мне о вселенском горе

Мой спутник. Ведь познать не смог он

Суть философских категорий.

 

Добра и зла, причин и следствий,

Укрывшись скорбною личиной –

Вселенной мстя за сонмы бедствий,

Которым сам же был причиной.

 

 

В древесных топях я алкал

В древесных топях я алкал.

Поляны веяли весною.

Струился из болот алкан,

И кость ржавеющий капкан

Вкусил кровавою десною.

 

Как радуют страдальца глаз

Органики златые копи!

Зовёт меня пучины глас,

И вот я погружаюсь в Вас,

Всепожирающие топи.

 

Жаль, смерть я понял лишь тогда

Как бытия катализатор.

Но в этот день прошли года

Сомнений, страха и стыда,

И жизнь – игра в тотализатор.

 

Как след мамаевой орды,

Утерянный в верховьях Дона,

Затянет пусть мои следы

Болотным зеркалом воды

Зловонной. С привкусом радона.

 

 

Катастрофа на плазмотроне

Приближаясь к плазмотрону

В склепе мрачной полусферы,

Я клянусь, что я не трону

Лик прекрасный биосферы!

 

Панорама кабинетов,

Документов подлый ворох…

Жертв за качество ответов

Не потребует ли Молох?

 

Вновь беседуют пустое

Полулюди-полубоги.

Я один, за пультом стоя,

Чувствую сигнал тревоги.

 

А в лугах играет плазма –

Небо в плазменной короне,

Глаз в плену блефароспазма,

Словно плазма в плазмотроне.

 

Облака покрыты пеплом,

Жизнь ушла, как день вчерашний,

Небо адским стало пеклом

И вакханствует над пашней.

 

Зря я клялся ноосферой –

Не прильнуть к её объятьям!

Я... под мрачной полусферой

Заклеймил себя проклятьем!

 

 

У подножий Урала...

У подножий Урала...

Беспокойного тёплого лета

Красота умирала

В одеянии вечного света.

 

Оставалась на рудах

Биогенная тонкая плёнка

И лелеяла в грудах

Одичавшего тура – телёнка.

 

Непокорные склоны

Согревались озябшим светилом,

И шумели фононы,

И болота сквозили метилом.

 

Оруднения зоны

Сизоватыми рдели цветами,

Да шальные бозоны

В конденсат собирались местами.

 

Не на Юг улетала

Говорливая стая пернатых.

Видно, руды металла

Возвращали из в воздух поднятых.

 

Оголившийся ясень

Осциллировал к небу и к долу.

Стал сегодня мне ясен

Механизм притяжения к дому.

 

 

В декабрьских сумерках

С утра бесцельно падал снег,

Что мир, расстеленный на пране,

В безликий хаос дня облек,

И оказался век на грани

 

Бездонных сумерек. Увы!

Как в тягостно-дремотной неге,

Не подымая головы,

Мерцают сосны в блеклом снеге.

 

И дремлет лес, застывший в их

Бессменных грёз процессах странствий,

Как в звездопадов снеговых

Значений фазовом пространстве.

 

 

Агностическая лития

Рдеет вечер октября,

Вечерняя заря.

Поле цвета янтаря

Существовало зря.

 

Траур. Вечер катастроф.

Ажурная парча

Облаков в развёртке строф

Закатного луча.

 

Так проходит лития

Земного жития.

В каждой точке бытия

Лежит печать твоя,

 

Сохранения закон.

И лик твой мне знаком.

Сквозь прозрачный блеск окон

Он смотрит как с икон.

 

Завтра снова будет день

Воинственных эпох.

Пред окном мелькнула тень.

Быть может, это Бог?

 

Нет! Всего лишь клён опал

Сусального литья.

В небе туч темнел опал.

Траур. Лития.

 

 

Зариновые зарницы

I

Заря…

Встает заря…

А может это города горят,

И в странном ступоре

стальных тенет

Отселе

ничего живого нет.

 

II

Разряд!

Мосты парят…

Я вижу пламя –

Взорванный заряд.

Эстетика

Несущихся комет –

Смертельный эрос

слившихся гамет,

Гротескный,

фееричный фейерверк,

Поскольку смерть

всегда взлетает вверх.

 

III

 

Зарин,

плывет зарин

В зарницах

разорившейся зари…

Меня уж нет,

Но верю я сквозь смерть,

Что в смерть не верят

Мира сизари.

 

 

Так делайте выбор! Так делайте ставки!

…Короче, он был честный парень из Пензы –

Чарующий ельник на бедном подзоле.

Подобно куску магматической пемзы,

С черствеющих душ отрывал он мозоли.

 

Он стоиком был, презирающим пенсы,

А позже – «в елань посылающим евро».

Он гением был, этот парень из Пензы,

Рождавшим в мозгу мировые шедевры.

 

Но не было денег и не было красок.

В регресс обличающей улиц улике,

В безликости масс, проступавшей без масок,

В себе рисовал он народные лики.

 

Он видел их ненависть, слышал их морд ор,

Чудь чуровских чурок… Чураясь урона

Прочищенной чести, безжизненный Мордор

Он садом взомнил под присмотром Заурона,

 

Глас господа слыша в мычании массы

Безумных созданий замшелого сада,

Где мёрзлое «мазо» мазанок и трассы

В сердцах превращалось в надсадное «садо»…

 

Знать, был он прельщён, ибо что, аль не прелесть,

Коль прелести формы находишь в уродстве?

Когда сапогов беспортяночных прелость

Считаешь елеем эпох первородства?

 

Он брёл по пути закольцованных странствий

В магнитных полях повторяемых судеб:

Он стал электроном в инверсном пространстве –

Он был обречённым; подобных не судят…

 

Как ждали его на прибрежиях Темзы

Троянским конём не из взмыленной тройки!..

Но стал он куском окровавленной пемзы,

Засохнувшим ельником в зоне застройки.

 

А в целом – не ясно «the end» или «and the»:

На тройке! В аллюр перестройки аллюзий!

Раз так – оставайся в пендюрящей Пензе,

Стареющий раб устаревших иллюзий!

 

Сражайся в бессмысленной битве систем за

Державные морды, забитые морги...

Зачем тебе party под дождь возле Темзы?

Тебе бы за парты, где вождь и парторги!

 

Ты ж, паря, наивный и искренний парень –

Обычный холоп крепостного пошиба. К

Тому же, ты веришь, что добр твой барин,

Что он застрахован от злоб и ошибок,

 

А коли возникнут – народ перетрёт их:

Врагов разотрёт в порошок, да не в порох.

Ты числишь врагами врагов патриотов,

Зарывший таланты развития ворог.

 

Такие как ты, закопавшие клады,

Скрывали идеи за финифтью ризной,

И лики икон заключали в оклады,

Чтоб глаз не видать, что глядят с укоризной.

 

Теперь уже поздно, хоть делайте дело.

Твой дом уже пуст и сырая могила,

Трясиной причмокнув грядущее тело,

Взалкала червления плоти с Тагила.

 

А скоро и ты…

он,

она,

они,

я,

мы,

Не с новых лафетов почётной отставки

В кремлёвские стены, а в братские ямы…

Так делайте выбор! Так делайте ставки!

 

 

Интерлюдия ядерной битвы

[Фрагмент интерлюдии профетической поэмы]

 

Дни опрокинуты: пойте прокимны.

Массы покинуты: бойтесь как скимны.

Гомон в гумнах: взгомонитесь игумны.

В гуле лагун разгулялись безумны

 

Вихри, несущие сущие сунны.

В души ворвались глумливые гунны.

Этруски словно воскресли на фреске.

Тонет сознание в гуле и треске –

 

Сейсмик предикторе масс предикатов,

Лопнувших трестов яиц синдикатов,

Лопнувших общностей судеб надежды.

Вижди и вежди: вожди ли невежды?

 

Несть оппозиций, где срыты дистинкты.

Истин не ищут, где правят инстинкты.

В мире адатов нет прав и презумпций.

Вскуе шатались по миру безумцы?

 

Машет почто нам рукою_пожатый?

Хлещет вожжою почто нас вожатый?

Глушит почто наше слово глашатай?

Абрис расшатан – трезви нас ушатой!!

 

Днесь «аллилуйя» – зовут с полилея:

Здесь заходящего Солнца аллея

К истины Солнцу вздымает зерцала,

Ввысь, где надежда когда-то мерцала.

 

Отче Блаженный, святый Гермогене!

Дабы стране не погибнуть в геенне,

Чтобы не в воры крестились, а в вере,

Снова в затвор, затворив гермодвери,

 

Вновь в катакомбы, пещеры, пустыни,

В сердце скрывая свеченья святыни,

Точно частицу добра изотопа –

Голубя мира в эпохе потопа!

 

Души святых снизошли в катакомбы,

Чая пришествие ядерной бомбы –

Ангельских труб панихиды сиренной

В мраке сиреневом волей смиренной,

 

Ибо готовы литавры и трубы.

Марш похоронен. В нём гвардии трупы.

Атомных кратеров курские дуги.

Мёртвые души и падшие духи.

 

Мыслил ли кто в благодушье Совета

Наций, что массы постигнет за это?

Кто там в ООН голосует за вето...

Ядерной кнопкой ковчега завета?

 

Скорбных некрологов губят кубиты.

Мы замурованы, но не убиты,

Мы захоронены телом, но живы.

Духом убиты, кто жаждал наживы.

 

Телом убиты, кто жаждал расправы,

Распрей кто жаждал – в распаде растравы.

Столп соляной уж не мыслит о Лоте:

Душно для духа в сверхплотности плоти.

 

Плоти ж не душно с духовного смрада...

В сполохах «градов» бегите из града.

 

 

Бегу от ядерной войны

Летит ракета жердью с тыну,

Я – цель. Бегу, беду маня,

Благодаря за выстрел в спину,

Который унесёт меня.

 

К чему порыв? Откуда фронда?

Зачем тылы? Зачем фронты?

...Когда вот-вот – и «вспышка с фронта»

Курантам принесёт кранты!

 

И в красном зареве заката

Уже не видится восход:

Я – обречённый крик с плаката –

Цель этих атомных охот,

 

Мишень охотничьего спорта!

Добра невидимая грань

Из бытия навечно стёрта –

Грядёт невиданная брань.

 

К чему плакат, коль в пору плакать,

А трупы продают на вес?...

И только ядерная слякоть

Стекает с раненых небес,

 

Сквозь туч гноящиеся струпы...

Народы разумом больны!

К кому, ответьте, души – трупы,

Бежать от ядерной войны?

 

Сегодня ночью я остыну –

Июльской ночью... января,

За доброту – за выстрел в спину

Свою судьбу благодаря!

 

 

Июльские полдни в пустынном Киото

Июльские полдни в пустынном Киото

Встречал я в порывах священной работы,

Как будто искал на проспектах кого-то,

А, может, пытался избегнуть чего-то.

 

Подобно зарнице японского флага,

Восход золотился реликтовым пеклом,

И в этом горниле вселенского блага,

Земля распалялась под солнечным спеклом.

 

Она сотрясалась в экстазе обвалов.

Волной океанской её заливало…

Я прятался в сумрак уютных подвалов,

И сам же погибших влачил из завала.

 

И не было ждать ниоткуда подмоги

В тантрическом хаосе ритма земного.

Скользили светила в тропическом смоге,

Мерцая сквозь сумрак накала дневного;

 

Скулили жарой истомлённые суки,

Оставленный мёртвым чадил многотомник;

И сказочно добрый профессор Судзуки

Сквозь слёзы смотрел на горящий питомник.

 

Скрываясь порой в городских катакомбах,

Я мыслил порой о фатальных аспектах.

И что-то писал о людских гекатомбах,

О каплях дождя и пустынных проспектах.

 

Мой мозг – пулемётчик – метался по дзотам,

Где мысль доверял пожелтевшим блокнотам,

А после – скрывал их под жидким азотом

На годы вперёд, предпочтя их банкнотам.

 

Жара, прожигая защитные сферы,

Шумела дождём из стекла и металла,

И срамом постыдной вселенской аферы

Безвинную землю навек пропитала.

 

Клеймила Вселенная пыльные степи

Истёртых во прах городов и селений

Дождём, заходящимся в бешенном степе –

Кислотной грозой на свинце и селене.

 

И в этом огне буревого канкана

Страстей турбулентных – из ревности в верность,

Как сущность в тисках борового капкана,

Металась в пылу мировая поверхность.

 

Блуждая в подземных бетонных пустотах,

Мой мозг припадал ко вселенским истокам

Сейсмических бездн на сверхнизких частотах,

И ныне опять предстою пред востоком.

 

Так пусть он лобзает мой лик страстотерпца

И плавит лучом колумбарий высотный!

Прощаясь с Землёй, я вложу моё сердце

И разум бездонный в могильник азотный.

 

Погибну, в блокнотов ниспав орхидеи,

И будут парить надо мной лепестками

Мои не раскрытые людям идеи

Блокнотов исписанных мною листками…

 

 

Меж куполов, купален и купальниц...

[Эпиграф к готовящейся к печати исторической поэме]

 

Меж куполов, купален и купальниц,

Меж томных спален, тёмных усыпальниц,

Усыпанных сопливою росой...

Средь опалённых ликов, павших палиц,

Скрестив десниц осьмый и первый палец,

Бродила смерть с сарматскою косой.

 

Кому-то срам, кому-то сердца шрамы,

Кому – шрапнель, кому – шарманны драмы

Она дарила, как венцы невест,

А лики обрамляла в нимбы – рамы...

И в пепел истирала хрии – храмы,

Набатом заключая благовест.

 

Звонарь дерзал на нитях колокольных,

Опутан сетью дней путей окольных,

И, думая о святости расстриг,

Рыдал на колокольне, благовестник.

А где-то в небе реял буревестник,

Над алым стягом исторгая крик.

 

 

В цитадели Шпандау

Отступали войска. Наступала весна.

Бился пульс на висках в депривации сна.

Бился полк у руин в искромётном бою.

Бился голубь ядром в амбразуру мою.

 

Я сражался с врагами в безумном пылу.

Наши части сражались в глубоком тылу.

Обезумевший снайпер, свихнувшийся в нём,

Расстрелял небеса пулемётным огнём.

 

Побеждённых бедою судьба решена.

Здесь простреленной шиной шипит тишина,

Хриплый дизель свистит, острым гулом звеня,

И воронкой броня обвиняет меня!

 

Отступают бойцы в подземелий нутро.

Их подрывом канала затопит метро,

Где от ржавого тления провод искрит...

И изыдет из бездны смертельный иприт!

 

Отступления ночь, исступления клик:

На лице часовых тлеет тления лик,

А в подвальных решёток разбитом окне

Бледный узника призрак мерещится мне...

 

Как же страшно безмолвие отчих краёв!

Я привык ночевать в перестрелке боёв;

"Hohner Tango", контуженный эхом войны,

Звуком бравурных маршей мне врезался в сны.

 

Мы парадом прошли под ликующий стон

И марштиффелей гвозди вонзились в бетон –

Гренадерской бригады впечатали штамп в

Бронир;ванный бункер идеи "Майн Кампф"...

 

Он разрушен отныне ударами бомб.

Мы умрём на руинах своих катакомб.

Я мечтал о победе, мне грезились ФАУ,

Но отныне мне снятся лишь трупы в Дахау...

 

Где-то "Хорьх" бронированный, цвета нахтблау,

Просочился сквозь стены района Шпандау,

Словно чёрный орёл на нацистском гербе.

Я люблю его рёв – звук призыва к борьбе:

 

Знать, подводные лодки, сквозь мины пройдя,

Для арийцев спасли мирового вождя,

И сквозь шлюзы на Шпрее в глубинах земли

Реактивные шлюпы в пространство ушли!..

 

Но откуда несётся английская речь?

Видно, нечего более жизни беречь!

Кровь стекает с виска в депривации сна.

Отступают войска, наступает весна.

 

 

Прощальное письмо учителю в день самоубийства

["Прощальное письмо д-ру Менгле от ученика – военного медика в день самоубийства"; фрагмент поэмы A. Gradow на немецком языке: "Absolvent der Kaiser-Wilhelms-Akademie fur das militar;rztliche Bildungswesen"]

 

I

...Огонь, мерцающий во мгле,

Хор пасторальных ораторий,

Чадящий духом крематорий –

Улыбка доктора Менгле...

 

Отбросим личный взгляд мещан

И с поля нравственного выжнем

Свою привязанность к вещам

И боли сострадания к ближним.

 

Вкушайте истины плоды

От корня дерева познаний,

Расстрелов, каторг и изгнаний

Напившись мертвенной воды!

 

О, мой учитель, фон Менгле!

Я жажду бомб и тел бильярды,

Лишь вздумаю, что на Земле

Ютятся массы миллиарды.

 

В нелепом хорроре идей,

Впотьмах, невдалеке от бора,

Я видел множество людей –

Продукт отсутствия отбора.

 

Среди готических долин

Они шагали строем цельным,

Сколь неразрывным, столь бесцельным

Нацистским маршем на Берлин!

 

Мой евгенический восторг

Растоптан сапогом солдата.

Поход арийцев на восток –

Отныне – траурная дата.

 

Неандертальский вижу зрак

Прямоходящего примата,

Жердь пулемёта-автомата,

Вонзившего в полнощный мрак.

 

Его агрессия горда,

Ведь снова в первобытных ордах

Он покоряет города

И пляшет на враждебных хордах.

 

 

II

Презрел примат морали зря,

Примат презрен, укутан в китель!..

И в суть вещей, и в корень зря,

Признаться должен вам учитель:

 

Разрушить должно Карфаген

Невежественных масс и знатей,

И лишь тогда антропоген

Перешагнет в эпоху знаний.

 

Пусть потеряют люди кров,

Пусть плачут дети и старухи,

Звучит симфонией разрухи,

В руинах дней фонон ветров.

 

Мой мозг, как Вагнера концерт,

Несёт в минор квартсептаккорды!

Мой евгенический концепт:

Испепелить стальные орды!..

 

Но поздно: вы - седой старик,

А я стоически немолод.

Постмодернистский материк

Волною накрывает голод.

 

Огня агоний – агнцев гон!

Горят месторождений топки,

Сжигает ассигнаций стопки

В погонах погань. Полигон!

 

 

III

 

...В век безнаказанности зла,

Отринув казни мораторий,

Я вспомню тихий всплеск весла,

Дымящий кровью крематорий:

 

Камины адовых печей,

Вальпургиеву ночь геенны

В пучках космических лучей

И псов, скулящих как гиены…

 

Вишу в мучительной петле!

Прекрасно-страшен день осенний!

Грядет эпоха потрясений!

Прощайте, господин Менгле!!!

 

 

Песнь бессмертного авиатора

Небеса! Мы, как будто бы, с ними одни..

Нет: вдвоём я един средь ристалищ, средь Дантова ада.

Полоса. Вновь мерцают под нами огни

Городов. И гардины седин – лишь одна мне отрада.

 

Я уйду. Я навечно уйду – в небеса,

Как отныне взлетаю с разбитого сердца в бетоне.

И в бреду... я услышу родных голоса

И сретаю святых авиаторов в белом хитоне.

 

Мы одни. С метрономом, как сердцем в тисках.

На маршруте в прицеле земля, а на счётчике метры.

Тают дни, что колотятся в наших висках,

И до срывов трясутся на крыльях распятые ветры.

 

Я над миро лечу – человечества дух – ведогонь...

И не вижу людей, ибо мзды от мздоимцев не вземлю.

Не сходивший на землю в сей век благодатный огонь

Снизойдёт многократно – и в прах низведёт эту землю.

 

Н потушат очаг Демиурга лампады слезниц –

От святых усыпальниц до грешных от века родильниц,

А прикрытия век над пустыми стезями глазниц

Не увидят огни этих ядерных смертных кадильниц.

 

Мир в войне. Только где-то на облачном дне...

Исчезающий в страшном огне расплавляется город.

Мы забудем навеки рассказы о сумрачном дне:

Враг стоял у ворот, и петля заносилась за ворот.

 

Век – в петле. Затянувшейся мёртвой петле.

Петлякова Пе-3 бы извлечь из истории тлена!

...Тлел в тепле каземат в тыловой аскетической мгле.

Я рождался внутри. И опять испарялся из плена.

 

Я взмывал в небеса. Я кроил их, кромсая крылом.

Я взлетал в вечера на закат, преломляемый призмой.

И металл в гиперзвуке сквозил напролом,

Прилетая вчера из грядущего завтра за тризной...

 

Вековой! Я не помню уже никого.

Помню робы, а позже – в петлицах суровые ромбы.

Роковой я?.. Решайте: оно каково –

Быть последним пилотом носителя ядерной бомбы.

 

Я рождён был в огне меж веками – как пепел веков,

Как обрубок солдата в подорванной бомбой траншее.

Все рубили сплеча – от жандармов до большевиков,

Лишь другие решились затягивать петлю на шее.

 

Я воскресну из ста. Я восстану из сумрачных уз,

Из могил-саркофагов, положенных нам – хибакусе,

Не покинув креста, но родившись, как Свет-Иисус,

Облекаясь в душевный хитон во Христе Иисусе,

 

А, быть может, – и нет... и бессмысленный этот сонет

Будет звоном монет обесчещен в пыли над глиссадой.

И средь адских тенет я погибну в эпоху SkyNet,

Точно схимник из горних, врачующих смерти рассадой.

 

И тогда, как Икар, расплавляя под Солнцем металл

Ослепительных крыл, обретая свой образ в зелоте,

Я взлечу в экзосферу, как раньше никто не взлетал,

Воздвигая свой дух над Вселенной на автопилоте,

 

В путь, в котором уж нет ни врагов – ни друзей, ни родни,

Не трепещут они и не плещут на кромках огнива,

Лишь хтонических солнц магистральные блещут огни

И желтеет сквозь дни... перезревшей галактики нива.

 

 


№79 дата публикации: 02.09.2019

 

Оцените публикацию: feedback

 

Вернуться к началу страницы: settings_backup_restore

 

 

 

Редакция

Редакция этико-философского журнала «Грани эпохи» рада видеть Вас среди наших читателей и...

Приложения

Каталог картин Рерихов
Академия
Платон - Мыслитель

 

Материалы с пометкой рубрики и именем автора присылайте по адресу:
ethics@narod.ru или editors@yandex.ru

 

Subscribe.Ru

Этико-философский журнал
"Грани эпохи"

Подписаться письмом

 

Agni-Yoga Top Sites

copyright © грани эпохи 2000 - 2019