№77 / Весна 2019
Грани Эпохи

 

 

Атом Градов

 

Уходящая натура

Этюд

 

Сегодня в сады и парки закрытого городка внезапно пришла осень. Раньше я почему-то не замечал алеющих кленовых крон в окнах лаборатории. К вечеру над городом зависли багровые сумерки, зажегшие клёны плазменными кострами. Я вышел на крыльцо изолятора и ощутил лёгкую тоску – странно: никто и не заметил, что наступил октябрь. На отрывном календаре – начало июля. Значит, с этого времени работа шла без перерыва. На утреннем совещании стало ясно, что проект зашёл в тупик. Сотрудников распустили по домам. Я уходил последним.

Теперь я иду по аллее старого парка, разросшегося вокруг института. По инерции мыслю. С некоторых пор мышление стало занимать практически всё время моей жизни и функционировать независимо от меня. Уже пятый год второй половины двадцать первого века наш институт работает над объяснением феномена жизни. Под железобетонным куполом изолятора, уходящим на десятки метров вглубь известняков, растёт химера – трансгенная биомасса, призванная дать нам ответ на фундаментальный вопрос бытия. Но тщетно! Природа не хочет открываться нам. Биомасса непредсказуема и неуправляема. Несколько раз мы наблюдали её великолепное буйство. Клетки биомассы, бесконтрольно делясь, разрывали стальные контуры реактора, и потоки умирающего живого вещества неистово стучались в чугунные гермодвери отсека. Старея, я постепенно стал осознавать, что невозможно покорить непознанное: не изведав сущности жизни можно пожать лишь смерть.

Утреннее решение о прекращении работ было следствием вчерашней аварии. Странное чувство испытал я в часы зари, противоборствуя в сознании с самим собой. Две личности – два полушария единого мозга метались в поисках истины. Дилемма между консервацией изолятора и продолжением эксперимента, между жизнью и смертью была тяжка для разума, не признающего трагизма смерти. Впрочем, теперь всё кончено: автоматические шлюзы изолятора закрылись за последним покинувшим его человеком. Можно забыть о трёх месяцах напряжённой работы, о жертвах жизни своенравному и непокорному Молоху биомассы. Нельзя не помнить лишь о том, что его жизнь впитала в себя человеческую гибель и фаталистический страх тех, кто шёл на борьбу с ним, рискуя стать агнцем заклания в безбожном капище под железобетонным куполом.

Соизмеряя неизмеренную ценность бытия Молоха с бесценностью жизни его жертв, противоестественную жизненность его бесцельности с уязвимостью осмысленности тел, в которых развивалась мысль о нём, поневоле хочется задуматься о смысле жизни…

Но как размышлять о смысле того, определения чему не существует? В науке нет определения жизни! Я, попирая смерть, иду по мягкому ковру опавшей листвы, надо мной шелестят ещё живые листья, но я не могу объяснить разницу между ними. Страх ли перед смертью является препятствием для определения жизни? Ведь если нет жизни, то нет и смерти! Золотистый лист срывается с ветки и, вращаясь подобно гироскопу, ложится мне под ноги. Когда он перестал быть живым? Печально, что всесилие разума – фикция перед лицом фундаментальных проблем.

Надо остановиться и обдумать эти вопросы. Три месяца под землёй отучили радоваться жизни. В моих очках отражаются перистые облака, на оправе горит искорка заходящего солнца, но я, как будто, безразличен к миру. Я постиг физику, управляющую им, а посему, подобно пантократору первого дня, свысока взираю на отражённый моим сознанием космос. Мне как маньяку-патологоанатому приятно аналитически расчленять вселенскую сущность на фрагменты, лишённые привлекательности целого. Ярко пылает ионосфера, отражаясь в безжизненном зеркале аэротэнка. Космос отверст. Подхожу ближе, наклоняюсь к воде. Долго смотрю в глаза отражению. Какая страшная бездна скрывается в них!

На километры вокруг в космической мгле от горизонта до горизонта распростёрта безликая тайга. Куда мне идти?.. Безвольно стою над гладью антропогенного озера. Я одинок и от этого счастлив: диалог с космосом лучше вести тет-а-тет. Но что есть я пред лицом Вселенной – крупица живого вещества, наделённая сознанием? Мой силуэт исчезающе мал на фоне метагалактики. Я не способен мгновенно постичь принципы мироздания. Я – локален, а космос – бесконечен. И жизнь, и смерть условны и преходящи в его круговороте. Лишь преодолев границу, за которой условная смерть теряет смысл, я смогу дать определение жизни.

Мой будущий труп не спит, несмотря на полночь. Воспалённый мозг мыслит, невзирая на усталость, порождая всё более фантасмагорические картины. Я нахожусь в гипнотическом трансе безлунной ночи в глухой тайге, и лишь пирамидальные хребты являются свидетелями моих грёз. Незаметно приходит денница. Багровый восход приносит пронизывающий норд-ост. Запахнувшись осенним плащом, я, не склонив голову, упрямо иду против ветра. Откуда это мальчишеское упорство?

Тридцать лет назад в такую же непогоду я покинул свой рабочий посёлок и стёр из памяти прошлое, жертвуя им господу будущего. Днём раньше я понял мелочность бытия, сводящую жизнь к концу – единственному событию, после которого о вчера ещё живом человеке говорились добрые слова. За годы бесцельно прожитой жизни люди не успевали познать её сущность, и потому, как будто, не жили. Отчаянно молодясь, они панически боялись смерти и умирали случайно, не успев осмыслить суть смерти. Познание смерти было бы для них единственным шансом исследовать жизнь через её антитезу. Но иллюзорность радостей жизни скрывала объективную реальность существования.

А радости ли были на самом деле? Мелочи, убивающие время, по капле титровали жизнь в бездонную чашу небытия. Меняя время жизни на прах вещества, массы стремились к счастью. Стремясь к нему, они испытывали смерть, превращая своё странное существование в медленное умирание Человека, принося себя в жертву инстинктам Животного. Я ненавидел себя за то, что, являясь частицей толпы, также нёс их в себе. Мог ли я корить массы за то, что гнездилось и во мне? Лишь победив в себе обыкновенного человека, я смог бы судить о его недостатках, и моей жизненной целью стала борьба с собой. Но сколько б я не двигался к цели, даже ощущая, что приблизился к ней, я бесконечно далёк от идеала. Мой идеал – не человек, а я – увы… И мне не познать сущности жизни, ибо мой идеал не принадлежит биосфере.

Как ясно! Но оттого ещё тягостней быть человеком. Я не люблю людей. Мой идеал – робот, машина с искусственным интеллектом и кибернетической моралью, не несущая на себе отпечаток стопы Зверя. Я иду заросшей тропой, ведущей к хребтам, и стаи таёжных птиц, срываясь с пихтача, уносятся прочь от своего врага. Совесть срывает последние лохмотья с моего существа: я живу и, тем самым, мешаю кому-то жить. Солнце в зените. С рождения нового дня я стремлюсь к хребтам, но они всё так же далеки, как мой идеал.

Полуденная истома захватывает тело. Изнеможённый мозг жаждет сна. Падаю в кедровый валежник. Свершись, катарсис! Сон под мрачным куполом изолятора превращался в пытку – мозг порождал кошмары: зловещие химеры мыслеформ перемежались странными вычислениями, но я вставал и не мог их повторить. Мозг автоматически вёл неизвестные мне расчёты, и иногда мне казалось, что я – зомби, попавший под власть неведомой силы. В те дни я максимально приблизился к своему идеалу, но это почему-то не принесло счастья. Сейчас мои веки купаются в потоках солнца, струящихся сквозь дифракционные решётки ветвей. Бессознательна ничем не оправданная улыбка на лице. Эйфория! Под шум листвы уношусь в миры аморфного света, где лёгкий бриз разносит по Вселенной птичьи голоса. О, человек, неужели только в тонком сне ты можешь постигать истинную гармонию мира!? Просыпаюсь отдохнувшим. Над кедрачом низко висит иссиня чёрное небо, мерцают квантовые точки звёзд. Безлунная ночь сияет зодиакальным светом галактик. Есть ли там жизнь?

Увы, в вопросах вселенского разума я вынужден быть агностиком, обрекая себя на постоянное одиночество. Бескрайний вселенский вакуум длиной в миллиарды световых лет обусловил бесконечность моего ожидания. Космический зов потухнет в метагалактической пустоте, едва лишь соприкоснувшись с ледяным дыханием косной субстанции. Я знаю: моё одиночество не будет вечным – жизнь конечна, равно как и всё преходящее в ней. На планете, перенаселённой как бы разумными существами моего вида, я обречённо верю в вечный разум, разочаровавшись в сознании тех, кто дал его мне. Где есть путь истины?

Продравшись сквозь чащи, обнаруживаю просеку. Шатаясь, бреду по ней как юродивый. Где-то в далях искривлённого пространства хребтов на горизонте событий просека сливается с опалесцирующим Млечным путём. Хребты приближаются ко мне с невиданной быстротой. Малахитовая парча нагорного сосняка зияет мглой абсолютно чёрного тела. Я стремлюсь к неизвестной, притягивающей своей недостижимостью цели. Крепостной стеной неприступно восстают передо мной гнетущие кручи. Не одолеть перевал!

Неужели всё напрасно?! Свет одинокого окна на склоне испепеляет эйфорию грёз. Мне не уйти от людей на населённой ими планете. За перевалом, где тектоническая складчатость ущельем уготовала склеп для моего тела, также живут люди. Они помогут мне не достичь атараксии. Они живы и желают того же другим. Радость их жизни, став её смыслом, породила Суетливый Психоз. Он неизбывен и беспощаден: он приходит каждое утро, отверзая очи тем, кому благо было бы почить навечно. Он воздвигает их бесцельные тела на выполнение его целей, и тела, ставшие рабами духа, отдают свой дух в рабство телу. Деятельность не спасает от небытия, не будучи осмысленной, и Суетливый Психоз, как тёмный дух бездны, приходит вновь и вновь, искушая Вас на новые забавы и приобретения, будто полнота вовне может искоренить пустоту внутри.

Я не сочувствую тем, кто сам определил свой путь. Подсознательно чувствуя тяжесть неисполненного долга, смертные духом от рождения страдают в агонии существования тел, в перистальтике пульсаров кишок и белозубых чёрных дыр. Брезгливо страдая, я убегал от Вас тридцать лет, не копоша змеиным клубком сгусток противоречий в дивертикулах сознания. Ненависть как путь миросозерцания – порок, ибо она – антитеза радости. Но как радоваться жизни, не уподобляясь Вам, смертные духом? Радоваться жизни лишь как биологическому существованию недостойно мыслителя. Настоящая радость жизни доступна достойным. Пока я недостоин, ибо, не познав сущности жизни, я не смогу радоваться ей так, как подобало бы.

Карабкаясь по хребтам на перевал, я потерял счёт минутам, углубившись в длительный кейф мысли, и теперь встречаю зарю на последней перед вершиной изогипсе. Я на вершине. Передо мной с обеих сторон распростёрта многоликая панорама. Под гильотинным лезвием излома мерцает искусственными звёздами город, пренебрегший светом небесных созвездий. Я не брошусь с утёса, ибо погибну, если меня спасут. Передо мной – пустота, сквозящая порывами ветра.

Его порывы приносят дыхание тумана. Манит прохладой таёжное озеро. Нейронные сети рек несут в его устья воды познания истоков, и оно волнуется и пенится, как таёжный Солярис. Сравнивая его безмятежность с мятущимся хаосом социума, прихожу к выводу о превосходстве естества над искусством.

Дух масс подобен бушующей бездне океана. Бессмысленно бросать якорь вглубь волнующейся пучины! Разум мыслителя, тот идеал, к которому я безуспешно пытаюсь приблизиться, подобен озеру: он спокоен и всеобъемлющ. Гиполимнон люминесцирует в лучах зари. Валуны морен отбрасывают длинные тени, теряющиеся в хвоистой прибрежной полосе. Я долго иду вдоль плещущейся волны, затем влагаю усталое тело в замшелый трон каменистого уступа. Царь природы или её имманентная часть? Водная гладь прозрачна, и лучи всходящего языческого божества, преломляясь в набегающих волнах, озаряют бликами проплывающих мимо эндемичных бычков. Бесцельно созерцаю плёс. Солнце, струящееся сквозь байкальские воды, пробуждает жизнь. Белоокие птицы появляются над озером и планируют в восходящих воздушных потоках – несмотря на осень, над ним висит едва заметное марево. Остатки красноватой листвы опадают в прибрежные плёсы.

Я начинаю понимать взаимосвязь вещей. Не восприняв свет и тепло ближайшей к нам звезды, жизнь не сможет существовать, и лишь ощущающая явления Вселенной материя может быть живой. Может ли быть живым человек-эгоист, и чем он отличен от трупа, если ни тот, ни другой не ощущают законы Вселенной? Замкнувшись от неё в железобетонные склепы городов, в зареве искусственных витринных светил погибло обречённое человечество. Моё бегство от него было всего лишь бегством от смерти к жизни. Глубоко внутри меня неожиданно возникает щемящее ликование. Сердце заходится в восторге, трепыхаясь, словно дикая птаха. Я живой, ибо ощущаю счастье, осознавая многоликость сущего! Я живой, ибо я не стал центром своего замкнутого мирка! Я познаю жизнь, и оттого меня не страшит смерть! Интуитивно ощущаю её близость, но и этот опыт будет во благо познанию.

Но что же это набатом колотится у меня в висках? Отчего затухает байкальский прибой? Неясная дымка застилает блеск глаз – перестаю видеть мир. Я познаю жизнь через антитезу данного мной определения. Вот-вот перестанет работать мозг, и я не смогу осознавать смысл происходящего. Падаю. Прощай, челове…

Байкальский полдень заволок зенит низколетящими буревестниками туч. Нездоровые волны пенились и кромсали прибрежные косы. На горизонте клубилась, сливаясь с кипящими водоворотами, троица чертоподобных смерчей. Где-то в поднебесье виделось разъяренное око грозы, испепелявшее скалы грозовыми разрядами молний. Подземные удары сотрясали вековые утёсы. К закату буря стихла, неузнаваемо преобразив берега Великого озера, унеся в кипучие пучины бездыханное тело человека.

Никто из людей, спешащих по байкальским дорогам по собственным делам, не знал неизвестного. Погибшего никто не ждал, и оттого его не хватились. Никто не смог бы дать ответ, как звали покойного, и кем он был.

Юродивый?

Мыслитель?

А был ли?..

 

 

Ваши комментарии к этой статье

 

№76 дата публикации: 10.12.2018